Любовь к родителям

В это время я был очень близок с мамой. Наверное, тогда я последний раз был ребенком, которого мама любила и жалела, а я был очень благодарен маме за то, что она разрешила мне собрать всю команду. Отца с нами не было, никто никого не упрекал, не обзывал, не тиранил. Хотя дух отца, конечно, присутствовал незримо: когда кто-то из нас нечаянно за столом разбил Евдохин стакан, мать воскликнула: «Все, теперь я всю жизнь не расплачусь!» — с таким отчаяньем, что все рассмеялись.

Это была счастливая поездка, мы даже не заметили, что мимо нас шли советские войска в Чехословакию. Мы ехали домой и видели на разъездах эшелоны с техникой и солдатами, а в чем дело, узнали только в Москве.

Больше мы, вот так, втроем, длительное время, вместе с мамой и братом, не были никогда.

Следующее лето я провел с институтскими ребятами — ездили убирать фрукты на Украину, в деревню Дроновка, о которой мама писала в «Крестьянке», еще через лето мне дали в институте путевку в санаторий, я взял с собой брата, и мы поехали на Кавказ, имея одну путевку и просьбу от папиной редакции пристроить заодно и второго сына. Потом на белом теплоходе без билета переплыли в Крым, а вернулись в Москву на третьих полках, убегая от холеры. Следующее лето, это после четвертого курса, я провел в командировке, а после пятого я был уже женатый человек, мы поехали с женой в Гурзуф и сняли комнату, и тут же в Гурзуфе, в санатории, жил Алешка, и мы бегали к нему мыться в душе.

Мой младший брат был очаровательным мальчиком. Когда на его двухлетие мама вынесла к гостям большой фотографический портрет, многие воскликнули: «Лешка!» — а остальные, кто смотрел не только на лицо, но и на пожелтевший фон старой фотографии, сказали: «Не Лешка!» Никто не угадал, кто это был, а это был наш папа. Брат был очень похож на отца-младенца, а потом сходство с отцом прошло. Я, наоборот, сейчас похож на взрослого отца, а в детстве был похож на маму.

Алеша был покрепче, чем я: не писался, меньше простужался, в спорте добивался лучших результатов — если я с трудом доползал до третьего разряда, Алеша выполнял нормы второго. Правда, у него тоже болел живот, ему тоже сделали операцию аппендицита, тоже напрасно — воспаления не было.

Алешку отдали уже не в ближайшую школу, а нашли языковую. Прошел он туда по конкурсу, хотя на вопрос «Чем ты увлекаешься?» ответил, не задумываясь: «Жуками!» Учился он хорошо, проблем с этим не было.

В классе примерно в третьем отцу, пришедшему на родительское собрание, сказали, что у Алеши расстроена нервная система — он начинает плакать, если чувствует, что получит «четверку», а тем более «тройку», трясется от любого пустяка, чреватого домашними осложнениями: от замечания в дневнике, от невысокой отметки и т. п. Попросту говоря, производит впечатление забитого ребенка. Папа пришел потрясенный — он не предполагал, что его обращение с домашними может как-то проявиться во внешнем мире, хотя он тиранил нас с братом и бил довольно регулярно. Надавать тумаков, схватить, бросить с силой на кровать и сказать матери про плачущего сына: «Забери свое дерьмо!» — это было обычным делом. Экзекуция сопровождалась словесным поносом с обязательным пожеланием: «Чтоб ты сдох!» Ругал нас он всегда и за все. Если ругать было не за что, то отец говорил: «Вот видишь, значит, можешь как следует, а не как обычно, всегда все испоганишь…» и дальше по сценарию, но уже без рукоприкладства. Маме тоже доставалось.

После того родительского собрания бить Алешку отец почти перестал, а я уже был большой. Отец пытался и на меня возложить часть ответственности за Алешкину забитость. Я до сих пор помню свое удивление от его слов, что я тоже виноват. Мы дрались, конечно, с братом иногда, но отношения были хорошими, и мы любили друг друга всю его короткую жизнь. Я и отвез его в больницу умирать.

Алеша начал покашливать лет в 15, позже, чем я, потом изменения в верхних долях легких увидели на рентгене. Болезнь развивалась так же, как у меня. Говорили, что наши рентгеновские снимки были похожи, как снимки одного и того же человека. Началась та же бодяга: пневмония — не пневмония, туберкулез — не туберкулез, а так как наука ушла вперед, то добавилось еще — это муковисцидоз или нет. Все диагнозы отвергали, но, в отличие от меня, не могли найти антибиотика. Пытались лечить сульфаниламидами, а они помогали, даже обыкновенный этазол, но вызывали аллергию. И тут вдруг появилась панацея — простое решение, которое так мило сердцу советского человека. Если легкие больные, то нужно засунуть в горло трубу и через эту трубу промыть больные легкие лекарством. Под общим наркозом через день в течение двух недель. Называлось это «санационные бронхоскопии». Много усилий было потрачено, чтобы положить Алешу в ту единственную клинику, где проводилось это ужасное лечение. После клиники состояние здоровья Алеши кардинально ухудшилось, он стал фактически инвалидом. Лечить его теперь брались только знахари.

Добавить комментарий