Обналичка и другие операции

Стал топливным мотористом, причем не на таком судне, какое изучал. Те суда, которые нам предназначались, еще только собирались выпускать, наш выпуск опередил время. Работа была тяжелая, грязная, какая-то беспросветная. За это — один рейс в Японию в год.

Я очень хотел уехать с Камчатки, и через два года мне это удалось».

Весь день Артур находился под впечатлением от рассказа своего нового приятеля. Совсем незнакомые Артуру обстоятельства, не имевшие никакого значения в его жизни, оказывается, были очень важны для другого человека. Артур Калмыков, русский человек, жил как русский, говорил и думал по-русски, воспитан был в русской семье и так далее. Это было естественно и привычно для Артура. Американец говорит по-английски, любит Америку и имеет американские привычки. Еврей живет с евреями, говорит по-еврейски, хотя бы иногда, верит в еврейского Бога. Ну, положим, живет не в еврейской стране, но имеет еврейское окружение, еврейское мировоззрение, ест по субботам еврейскую пищу и мечтает переселиться в Иерусалим. Но Боря Меламед совсем не такой. Действительно, обычный русский парень, немного провинциальный. Но так ведь он и жил в провинции. Еврейского языка не знает, в синагогу не ходит, еврейской культуры не знает, друзей-евреев не имеет. Отец — офицер Советской армии, мать — жена своего мужа, такая, какой была бабушка Артура, мать матери. Все привычки у Бориса русские и советские. И жить должен бы, как его русские друзья. Но не получалось, не давали, напоминали, что он не такой, как все. И это напоминание портило жизнь, отделяло этого человека от других, заставляло чувствовать себя неполноценным, не давало повернуть, куда хочется. Из-за этого Меламед уехал из родной страны. Не в Израиль, потому что не было у него душевного порыва к возвращению на «историческую родину». Уехал в страну, которая приглашала к себе евреев. В Германию!

Как еврей может добровольно переселиться в Германию, Артур не понимал. Неужели не останавливает тот факт, что по дороге из России в Германию нужно проехать или пролететь над Освенцимом. Неужели евреи забыли то, что немцы сделали с ними всего пятьдесят лет назад?! Конечно, немцы уже не те, и жизнь не та, и мы — цивилизованные люди, но «все же, все же, все же», как писал Твардовский. Наверняка вспоминали войну и Холокост, когда решали, ехать ли в Германию. Но, видно, не смогли эти исторические страхи перебороть воспитанный собственной жизнью страх, что в любой момент в России на тебя покажут пальцем и скажут: «Тебе, еврею, сюда нельзя! Тебе надо туда!»

Артур первый раз в жизни близко столкнулся с еврейской темой. Раньше был только треп. Рассказывали ребята еврейские анекдоты, были какие-то высказывания знакомых, что называется, «pro et contra», но все это было далеко, прямо ни Артура, ни его родных или друзей не касалось, и он старался не участвовать в разговорах на национальную тему, не любил болтовни про «сионистов-евреев», про «жадных французов» и про «тупых узбеков».

Была еще семейная история, которую иногда рассказывала мама. Бабушка, мамина мама, страдала от сильной головной боли. Диагноз в Кремлевской больнице поставить не смогли. Дед Коля, отец матери, привел домой профессора терапевта Когана из Мединститута. Коган осматривал бабушку в спальне целый час, дед сидел рядом, а мама, которой было тогда 12 лет, стояла у двери спальни и очень волновалась. Коган закончил осмотр, написал рецепты и разложил их на две стопки: эти можно купить в любой аптеке, а за этими нужно съездить в аптеку Четвертого управления, то есть в аптеку Кремлевской больницы. Дед Коля подошел и, опершись двумя руками о ночной столик, рассматривал рецепты, прикидывая, как поскорее получить лекарства, за какими можно послать домработницу или шофера, а за какими лучше самому съездить, потому что рецепты нужно переписать на бланки Четвертого управления. Коган встал со стула, но дед Коля не оторвался от рецептов, так и стоял, согнувшись. Тогда, чуть помедлив, Коган вышел за дверь и отправился мыть руки.

В то время раскрыли заговор «врачей-убийц», «отравителей в белых халатах». Многие «виновные» врачи были евреями. Бабушка сказала деду, когда врач вышел: «Мне этот Шапиро навыписывал лекарств, но я принимать не буду — отравит еще!» Тут в спальню вернулся за своим саквояжем Коган. Он взял саквояж, повернулся и молча пошел в прихожую, где его уже ждала домработница — проводить. У деда лицо сделалось малиновым, он посмотрел на бабушку убийственным взглядом и вышел вслед за врачом. Мама слышала, как дед сказал врачу: «Вы ее простите, Израиль Соломонович!»

***

Артур вышел из фотоателье расстроенный. На полученных им собственных фотографиях был изображен толстяк, похожий на всех толстяков, с тоненькими усиками, с маленькой бородкой под подбородком, и с испуганным выражением лица.

Добавить комментарий