Почтовый ящик

— Понимаете, вы ведь только пришли на предприятие. Вы сколько получаете? Сто десять? Вот видите, вы по зарплате еще даже не инженер, а старший техник, — свысока, совсем не так, как в первый раз, говорил Главный. — Поработайте, проявите себя. Тогда и будем говорить серьезно. Что комната? Квартиру вам предоставим!

И так далее в том же роде. Сережа все-таки выпросил ходатайство в исполком о предоставлении комнаты. Но самой главной фразы о гарантированном возврате в нем не было. Сережа побегал с этим ходатайством по разным этажам горисполкома и понял, что впечатления на городских руководителей письмо без гарантии не производит.

ГЛАВА 11

— Слушай, Тань, — сказал Сережа жене после ужина. — А ты можешь написать для меня стихотворение прикладного значения?

— Как это? — внутренне напряглась Татьяна. Разговор о поэзии с неприобщенными, к которым относился Сергей, мог скрывать подвох.

— Понимаешь, у нас у одного мужика шестидесятилетие, хотелось бы от нашей лаборатории стихотворное поздравление ему преподнести, — пояснил Сережа.

— Что надо отразить? — спросила поэтесса.

«И где Танька берет такие обороты?» — подумал Сережа, привычно сожалея, что обратился к жене — все равно толку не будет. Но раз сам ввязался в разговор, нужно отвечать.

— Ну, как… Фамилия его Хорунжий. Мы зовем его «дядя Женя». Воевал, был ранен. У нас занимается всем подряд: отправка изделий на испытания, дежурство по корпусу, отгулы за это дежурство, отправка людей в колхоз, на овощную базу, опоздания на работу и все остальное. Администратор. Другой бы на его месте много крови мог бы людям попортить, а Хорунжий — нет. При такой собачьей работе — приятный человек и правдоискатель. Когда в городской газете напечатали заметку о том, что городская овощная база отказалась от труда привлеченных работников из институтов, то он взял эту газету вместе с очередной разнарядкой на овощную базу, и пошел к секретарю парткома с вопросом, как эти документы совместить. Тот почитал, подумал и ответил глубокомысленно: «Женя, некоторые заметки нужно читать между строк!».

— Я не могу все это описать, это меня не вдохновляет, — сказала Таня.

— Да нет… Я же рассказываю, что он за человек, — довольно вяло стал объяснять Сережа. — Описывать в стихах это не надо. Может быть, фамилию его обыграть, ведь «хорунжий» — это воинское звание в казачьих войсках…

— Ладно, я, конечно, подумаю, но ничего не могу тебе обещать…

Но Сережа уже не рассчитывал на жену. Во время разговора, пока объяснял Татьяне, что к чему, сам начал сочинять. Не Бог весть что, несколько поздравительных строчек… Что-то вроде:

Будь вы хорунжий, будь вы есаул,
Вас крепко любим, без чинов и званий!
Вы сами милы нам, отнюдь не ваш отгул.
В ваш славный юбилей мы вместе с вами!

Таня так ничего и не написала, а это пошло за милую душу.

Но, бывало, Татьяна создавала стихи по заказу отца. В окружении Андрея Прокофьевича часто случались события, достойные стихотворного адреса: юбилеи, награждения и выходы на пенсию. Прокофьич просил Таню о помощи, и она иногда помогала, сочиняла несколько строчек, отличающихся от обычных «поздравляем-желаем». Правда, Прокофьич сам их потом переделывал, часто до неузнаваемости. Однако всем, и юбиляру тоже, обязательно рассказывал, что стихотворение написано дочерью.

В семье Таня почиталась как литератор, и сама про себя думала, что она поэтесса. Поддерживалась ее внутрисемейная литературная репутация тем, что Таня посещала собрания литературного кружка при городской газете. Кружок назывался «ЛиК», то есть литературный клуб, и Таня говорила, что она — член литературного объединения. Раньше при газете был кружок рабкоров, потом появился молодой энергичный журналист, который расширил сферу деятельности кружка, придумал название, согласовал, где надо, и получился клуб. В «ЛиК» ходила разнообразная пишущая братия — и те, кто в прозе гневно обличал нечестных продавцов, и те, кто писал о любви в стихах, и те, кто составлял историю города, записывал байки местных стариков, которые участвовали в строительстве города и запомнили что-нибудь интересное. Литераторы собирались, пили чай, рассказывали каждый о своем. Сначала, правда, уровень был низковат, друг друга слушали плохо, членам клуба не хватало интеллигентности, единства интересов не было. Журналист это понял и пригласил в «ЛиК» Михаила Кузьмича, учителя из школы. Все его так и звали — Учитель.

Михаил Кузьмич был известным в городе человеком. Высокий, могучий, с крупными чертами лица, этот человек производил впечатление уже своей внешностью. А уж когда начинал рассказывать, то слушали его, открыв рот, и стар, и млад, и читатели, и писатели. Михаил Кузьмич обладал широчайшей эрудицией, имел обширное знакомство в Министерстве просвещения и в Академии педагогических наук, состоял членом многих методических и научных советов и часто ездил в Москву на заседания. Он мог отсутствовать в школе два-три дня, в этом случае в его классах изменяли расписание, потому что подменять себя на уроках литературы Михаил Кузьмич не разрешал.

Добавить комментарий